Георгий АДАМОВИЧ о последнем свидании с Анной Ахматовой

Код для вставки на сайт или в блог (HTML)
Георгий Адамович:
Познакомился я с Анной Ахматовой приблизительно полвека тому назад на какой-то литературной лекции в петербургском Тенишевском зале. Потом встречался с ней довольно часто. То ночью, в подвале Бродячей собаки, о которой есть у нее короткое прекрасное стихотворение -
"Да, я любила их, те сборища ночные", - то на собраниях Цеха поэтов. Не раз бывал я у нее в доме в Царском Селе, где до революции жила она со своим мужем Гумилевым. Здесь, в Париже, надежд на новую встречу с ней у меня почти не было. Даже узнав, что Анна Андреевна должна быть в Оксфорде для получения почетного университетского диплома, я не был уверен, что ей удастся побывать и в Париже. Я знал, что она уже тяжело больна, знал, что ее заграничная поездка рассчитана всего на несколько дней. Тем сильнее и радостнее взволновал меня поздний ночной телефонный звонок из Англии. Чуть ли не в час ночи по старой, но, очевидно, держащейся русской привычке. И голос, который узнал я не сразу. "Здравствуйте, говорит Ахматова. Послезавтра я буду в Париже. Увидимся, да?".
У Толстого есть где-то замечание, что в первые секунды после долгой, многолетней разлуки видишь ясно и безошибочно, насколько человек изменился. Но потом, чуть ли не через 2-3 минуты, кажется, что таким он всегда и был. Нечто подобное произошло у меня с Ахматовой. Конечно, передо мной была не прежняя Анна Андреевна, неотразимо обаятельная, гибкая, тонкая, трагический облик которой вызвал у Осипа Мандельштама в известном восьмистишии сравнение с Рашелью в "Федре". А грузная, старая, хотя еще красивая женщина. Однако та же была улыбка, те же остались глаза, и временами мне представлялось, что прошло с нашей последней встречи не несколько десятилетий, а год или два. В Париже Анна Андреевна была очень оживлена. Вспоминала далекое прошлое. Вспоминала Модильяни, с которым дружила, когда им обоим было по 20 лет, и когда никто не предвидел, что нищий, вечно голодавший итальянский художник станет мировой знаменитостью. Больше всего мы, конечно, говорили о поэзии. Из молодых советских стихотворцев она выделяла Иосифа Бродского и сравнительно холодно отзывалась о Евтушенко и Вознесенском. Я спросил, знает ли она что-нибудь из литературы эмигрантской?
- Очень мало, - был ответ. - До нас все это доходит с трудом.
- А как вам в России живется? - был мой последний вопрос. - Поверьте, Анна Андреевна, я спрашиваю об этом не из простого любопытства. - Она довольно долго молчала.
- Одно время было очень тяжело, теперь легче. Но я ни на что не жалуюсь и о чем не жалею. - И, будто желая переменить тему разговора, другим, более бодрым голосом спросила:
- А как вам живется здесь в Париже? - Я невольно развел руками и ответил тоже, что ни на что не жалуюсь и не о чем не жалею.
- Ну, слава богу, - сказала Анна Андреевна на прощание, тяжело приподнимаясь с кресла. - Что с людьми ни случалось бы, всегда надо помнить, что могло бы быть и хуже. До свидания.
Она стояла, протянув руки, дружески улыбаясь, и будто хотела сказать еще что-то. Не мне лично, вероятно, а всему тому миру, который был ей когда-то близок. Не сказала, однако, ничего. Но молчание бывает выразительнее всяких слов. И если от человека может исходить свет, то, казалось, вся она светилась в эту минуту каким-то внутренним сиянием.

/По материалам передачи из цикла "Полвека в эфире", год 1966, подготовленного Иваном Толстым, Радио Свобода/

Анна Ахматова. Худ. Н. Тырса, 1927 г.